История кистью живописца

История кистью живописца

С 19 января 2018 г. на абонементе Центральной городской библиотеки открыта книжная выставка

«История кистью живописца»,

посвященная великому русскому художнику –

Василию Ивановичу Сурикову (1848-1916).


Суриков оставил нам всего семь больших картин на исторические сюжеты, каждую из которых писал по нескольку лет. Картины эти захватывают зрителей яркостью народных типов и характеров, национальным своеобразием, верностью исторической атмосферы; глубокое проникновение в смысл и дух событий выражено во всем образном строе, в композиции и в самом колорите суриковской живописи. Произведения Сурикова с полным правом могут быть поставлены рядом с такими шедеврами русской художественной культуры, как «Борис Годунов» А. Пушкина, «Война и мир» Л. Толстого, «Хованщина» и «Борис Годунов» М. Мусоргского. Наследие Сурикова — замечательный вклад русского искусства в искусство мировое; суриковские полотна принадлежат к высшим достижениям реализма в исторической живописи.

Максимилиан Волошин, составивший биографию Василия Ивановича Сурикова ещё при его жизни, писал о его живописи так: «В творчестве и личности Василия Ивановича Сурикова русская жизнь осуществила изумительный парадокс: к нам в двадцатый век она привела художника, детство и юность которого прошли в XVI и в XVII веке русской истории».

Максимилиан Волошин считал, что «он (Суриков) был действительным свидетелем и похода Ермака, и Стеньки Разина, и боярыни Морозовой, и казней Петра». И как иначе объяснить невероятную реалистичность его картин и обилие деталей, воспроизведённых с фотографической точностью? Исторические полотна Сурикова написаны так, как будто автор видел происходящее своими глазами. Может быть, поэтому они так впиваются в память зрителям. Можно не знать имя Василия Сурикова, но картины «Боярыня Морозова» или «Утро стрелецкой казни» не представлять невозможно.


М. Волошин:

ОБЛИК

«…Среднего роста, широкоплечий, крепкий, с густой шапкой русых от проседи, в скобку подстриженных волос, жестких и слабо вьющихся в бороде и усах, моложавым, несмотря на свои шестьдесят пять лет - таким я увидел Василия Ивановича Сурикова впервые в январе 1913 года.

В наружности его - простой, народной, по не простонародной и не крестьянской, чувствовалась закалка плотная, крутая. Скован он был крепко - по-северному, по-казацки. Лоб широкий, небольшой, скошенный одним ударом, нос короткий, сильный, ловко стесанный. Все лицо само разлагалось на широкие, четкие, хорошо определенные планы. Морщины глубокие, резкие, но не слишком заметные на плотной, свежей, сибирскими морозами дубленой коже, рождали представление о бронзовом полированном отливе. Глаза небольшие, с умным собачьим разрезом, спокойно-внимательные, настороженные, охотничьи. Во всей фигуре подобранность и комкость степного всадника.

Рука у него была маленькая, тонкая, не худая, с красивыми пальцами,

суживающимися к концам, но не острыми.

Жил он всю вторую половину своей жизни настоящим кочевником - по меблированным комнатам, правда, по дорогим и комфортабельным, но где ни одна вещь не говорила об его внутреннем мире. Но всегда и всюду с ним переезжал большой старый кованый сундук, в котором хранились рисунки, эскизы, бумаги, любимые вещи.

Когда раскрывался сундук - раскрывалась его душа.

Вытаскивая оттуда документы и книги, он читал вслух страницы истории Красноярского бунта, перебивая себя и с гордостью восклицая: «Это ведь все сродственники мои…»

Потом он доставал оттуда же куски шелковой ткани и показывал треугольный платок из парчовой материи - половину квадрата, разрезанного от угла до угла. Парча красновато-лиловая, церковного тона, с желтизной и пожелтевшим металлом хранила жесткие, привычные складки, которыми ложилась вокруг лица.

«Этот платок бабушка моя на голове носила; его, значит, для двух сестер купили и пополам разрезали».

Тут же он показывал фотографию своей матери в гробу. Она лежит с лицом старой крестьянки, с головой, повязанной платком. Облик спокойный, благостный, сильный. В нем та же кованность и тот же бронзовый чекан, что и в лице самого Василия Ивановича. Только морщины глубже, резче, прямее.

Рядом с фотографией лежат несколько сохранившихся детских его рисунков, копии с черных гравюр, сделанные любовно и старательно, каллиграфически тонко отточенные свинцовым карандашом и подкрашенные акварелью «от себя».

«Только вот эти три остались. Все в Академии пропали. А дивные рисунки были. Вы посмотрите, как эти складки здесь. А ручка как тонко лепится», - говорил он с наивным восторгом.

Затем из сундука появляются тяжелые свертки масляных этюдов и подклеенные листики карандашных и акварельных эскизов, составляющие главное иллюстрационное содержание настоящей книги.

Так постепенно, увлекаясь воспоминаниями, он переходит к рассказам.

Рассказывал он охотно и мастерски. Как у опытного рассказчика, эпизоды его жизни были закристаллизованы в четкие и зафиксированные повествования, повторявшиеся в своих общих чертах, но всегда освещаемые по-новому каким-нибудь неожиданным эпитетом или вариантом.

Интонации и манера речи у него были своеобразные, красочные, полнокровные. Он замедлял голос к концу фразы, но обрывал их всегда резко и сразу. Круто ставил точки и делал сосредоточенные паузы. В его речи не было ни точек с запятой, ни многоточий.

В каждом жесте, в каждом слове он сказывался со всей полнотой своего темперамента. Прихлебывал ли он из рюмки на художественной вечеринке, приговаривая: «Аи да наливочка!», говорил ли он о фигуре Петра в «Стрельцах», прибавляя: «Люблю Петруху», - в этих словах был весь Суриков, не меньше, чем в его картинах.

Своеобычную свою красоту он знал, любил себя показать лицом, но влагал сюда столько художественного такта, что это никогда не становилось позой.

Относясь к героям своих картин, как к живым лицам, он и всю минувшую историю России читал по живым лицам своих современников. Поэтому художник-реалист начинал иногда свои рассказы так, что казалось, что слушаешь визионера. «А вы знаете, Иоанна-то Грозного я раз видел - настоящего: ночью в Москве на Зубовском бульваре в 1897 году встретил. Идет сгорбленный, в лисьей шубе, в шапке меховой, с палкой. Отхаркивается. На меня так воззрился - боком. Бородка с сединой. Глаза с жилками. Не свирепые, а только проницательные и умные. Пил, верно, много. Совсем Иоанн. Я его вот таким вижу. Подумал: если бы писал его - непременно таким бы написал. Но не хотелось тогда писать - Репин уже написал. И Пугачева я знал - у одного казацкого офицера такое лицо».

Точно так же встретил он и Меншикова, и Суворова, и Морозову, H рыжего стрельца, и юродивого, зорким взглядом степного охотника впиваясь в лица толпы и потом стараясь кистью заставить их выдать незапамятную историческую тайну.

«Мужские-то лица по скольку раз я перерисовывал. Размах, удаль мне нравились. Каждого лица хотел смысл понять».

Как художник он шел своей особливой волчьей тропой и охотился в одиночку. В искусстве он не бунтовал по пустякам. Младший сверстник передвижников, он не откликался на академические мятежи, а, напротив, постарался взять у Академии все, что ему было нужно, и как можно больше, хотя Академия до нелепости не соответствовала его будущему искусству. Во время своих поездок по Западной Европе он впитывал в себя, как губка, все, что мог впитать от старых венецианцев. Тинторетто был особенно близок его духу, и он говорил с восторгом: "Черно-малиновые эти мантии его. Кисть у него прямо свистит".

Связанный поколением и славой с передвижниками, он до конца жизни выставлялся на их выставках, но никогда не надевал эстетических шор своей эпохи. Он вел себя в искусстве как человек, которому слишком много надо сказать и выразить и который поэтому не отказывается ни от каких материалов, попадающихся ему по пути, зорко отбирает все полезное для его работы из каждого нового явления и таким образом не перестает учиться своему ремеслу до конца.

Поэтому он сохранил до старости редкую эстетическую свободу и единственный из своего поколения не был ни сбит с толку, ни рассержен новейшими поисками и дерзаниями живописи.

К «большой публике» он относился с чисто художественным презрением и говаривал с иронией:

«Это ведь как судят. Когда у меня «Стенька» был выставлен, публика справлялась: «А где же княжна?». А я говорю: «Вон круги-то по воде - только что бросил». А круги-то от весел. Ведь публика как смотрит: раз Иоанн Грозный, то сына убивает, раз Стенька Разин, то с княжной персидской».

Строгий реализм и жажда по точности были надежными руководителями Сурикова в области формы. Недаром он гордился тем, что еще в детстве был «пленэристом», - писал Красноярск с горы акварелью, а юродивого заставлял позировать на снегу босиком и в одной рубахе. При этом он прибавлял с энергией:

«Если бы я ад писал, то в огне позировать заставлял бы, и сам в огне сидел».

Для собственного своего художественного опыта он находил выражения такие же четкие и своеобразные:

«Надо время, - говорил он, - чтобы картина утряслась так, чтобы в ней ничего переменить нельзя было. Действительные размеры каждого предмета найти нужно. В саженной картине одна линия, одна точка фона - и та имеет значение. Важно в композиции найти замок, чтобы все части соединить в одно, - математика. А потом проверять надо: поделить глазами всю картину по диагонали».

Самобытность и своеобразность его натуры не могла не сказываться в современной жизни чертами анекдотическими.

Так, в Париже, приходя в Академию Коларосси на croquis *, он частенько довольно бесцеремонно расталкивал работающих, чтобы занять лучшее место, приговаривая: «Же сюи Суриков - казак рюсс».

* этюды (франц.)

Из современников своих Суриков особенно ценил мнение Льва Толстого и часто ссылался на него. Но это, конечно, не устраняло столкновений между этими двумя властными и столь друг на друга непохожими натурами.

Последним публичным актом Сурикова было письмо в «Русских ведомостях», написанное по поводу травли, поднятой в это время против Грабаря из-за перевески картин в Третьяковской галерее.

«Волна всевозможных толков и споров, поднявшихся вокруг Третьяковской галереи, не может оставить меня безучастным и не высказавшим своего мнения. Я вполне согласен с настоящей развеской картин, которая дает в надлежащем свете и расстоянии возможность зрителю видеть все картины, что достигнуто с большой затратой энергии, труда и высокого вкуса. Раздавшийся лозунг» «быть по-старому» не нов и слышался всегда во многих отраслях нашей общественной жизни.

Вкусивший света не захочет тьмы».

Письмо это было написано Суриковым за несколько дней до смерти.

Умер он 6 марта 1916 года.

Судьба слепила Сурикова для того, чтобы он бунтовал против или вместе с Петром, делал Суворовские переходы, завоевывал новые Сибири и грабил персидские царства, щедро оделила его всеми нужными для этого качествами, но, попридержав на два века, дала ему в руки кисть вместо казацкой шашки, карандаш вместо копья и сказала: "Ну, а теперь вывертывайся!"

И теперь, когда последний экзамен его жизни сдан, мы можем

засвидетельствовать, что он вышел из своего трудного положения блестяще, осуществил в мечте все, чего не мог пережить в жизни, и ни разу в чуждом веке, в чуждом круге людей, с непривычным оружием в руке не изменил ни самому себе, ни своей древней родовой мудрости».

Источник:

Волошин, Максимилиан Александрович. Суриков / М. А. Волошин. – Л. : Художник РСФСР, 1985. - 224 с. : ил.

В текст своей монографии о Сурикове Волошин ввел почти полностью рассказы художника о своей жизни, но существенно дополнил их историко-критическими суждениями о самой природе исторической живописи XIX в., о специфических особенностях историзма Сурикова и, наконец, о композиционных принципах, осуществленных в его семи больших картинах. Монографию "Суриков" Волошин считал "одной из наиболее серьезных и удачных своих работ"

Книга русского поэта и искусствоведа М. А. Волошина является первой монографией о творчестве В. И. Сурикова. Она создана. в середине 1910-х годов на материале записей М. А. Волошина его бесед с В. И. Суриковым, опубликованных в журнале "Аполлон".

Максимилиан Александрович Волошин (1877-1932), известный поэт, которому принадлежит видное место в русской литературе первой трети XX века. Волошин был также даровитым художником и теоретиком искусства, талантливым литературным и художественным критиком и оставил заметный след в русской культуре предреволюционной эпохи.

На выставке представлены книги из фонда ЦБ:

Волошин, М. А. Путник по вселенным / М. А. Волошин. – М. : Советская Россия, 1990. – 384 с. : ил.

Кончаловская, И. П. Кладовая памяти / И. П. Кончаловская. – М. : Советская Россия, 1980. – 304 с. : ил.

Долгополов, И. В. Рассказы о художниках. В 2-х т. Т. 2. – М. : Изобразительное искусство, 1983. – 75 с. : ил.

Липатов, В. С. Краски времени / В. С. Липатов. - М. : Молодая гвардия, 1983. – 319 с. : ил.

Капланова, С. Г. От замысла и натуры к законченному произведению : Суриков, Врубель, Петров-Волкин. / С. Г. Капланова. – М. : Изобразительное искусство, 1981. – 216 с. : ил.

Кеменов, В. С. В. И. Суриков : историческая живопись 1870-1880-х годов / В. С. Кеменов. – Ленинград : Искусство, 1987. – 568 с. : ил.

Кожевникова, Т. Василий Суриков / Т. Кожевникова. – М. : Белый город, 2000. – 48 с. : ил.

Суриков В. И. : альбом / авт.-сост. Г. П. Перепелкина. – М. : Искусство, 1975. – 144 с. : ил.

Розенвассер, В. Б. Василий Иванович Суриков : к 140-летию со дня рождения / В. Б. Розенвассер. - М. : Знание, 1988. - 56 с.

02:05
52

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!